На чаше весов. Следствие ведёт Рязанцева - Елена Касаткина

— Детка, ты не знаешь, кто с тобой рядом. Не волнуйся у меня всё схвачено. Ты Витьку Дорохова помнишь?

— Это тот ушастый, что в параллельном классе учился?

— Точно, так вот он мне в прошлый раз за три дня всё оформил.

— Как это?

— А так это, надо правильную профессию выбирать. Ладно, не забивай себе голову, сказал — всё устрою, значит устрою. А тебе бы не мешало хоть раз на встречу выпускников сходить. Вот где нужные люди бывают.

— Из всех нужных одноклассников у меня ты есть, — улыбнулась Лена.

— И то правда, — залился довольным румянцем Мишка.

Франция и правда вывела её из депрессии. Стоило только спуститься по трапу, как она забыла обо всём на свете. Лена порхала бабочкой по улочкам и площадям Парижа и чувствовала себя невероятно счастливой, всё время восклицая «Шарман. Сэ фантастик». В таком волшебном состоянии она пробыла ровно неделю. Затем, пресыщенная впечатлениями, начала ловить себя на мыслях о доме. Она перестала замечать местные красоты, размышления уносили её назад в Россию, в родной Следственный отдел, а по ночам стал сниться Махоркин. Утром, закусывая кофе круассанами, почему-то вспоминались их совместные обеды в странном кафе «Синяя птица», и то, как нежно Махоркин вытирал кетчуп с её губ.

Последние три дня она всё больше молчала, тупо глядя перед собой и с трудом улавливая то, что говорит гид. Куда-то делся романтический ореол, которым была окутана столица Франции в её представлении ранее. Раздражали лепечущие на непонятном языке тёмнокожие граждане, не понимала она и коренных французов, которые говорили слишком быстро и так же не понимали её, хотя она и пыталась складывать предложения из тех слов, что знала. Поэтому, когда они наконец поднялись на борт самолёта, девушка облегчённо вздохнула.

Прилетели в Москву рано утром. Лена наскоро приняла душ, выпила чая с засохшим овсяным печеньем, которое она оставила на столе перед отъездом, нанесла лёгкий макияж и принялась собирать сумочку.

— Ты куда это собралась? — удивлённо повернул голову в её сторону Миша, оторвавшись от монитора.

— Миш, я сгоняю по-быстренькому на работу.

— Зачем? У тебя же ещё три дня отпуска? — Удивление сменилось недовольством.

— Я только узнаю, как там и чего, — стала оправдываться Лена.

— Рязанцева, не нарушай Конституцию, которая великодушно предоставила тебе право на отдых. Обойдутся твои орлы без тебя как-нибудь.

— Ты мне ещё не муж, а уже командуешь, — рассердилась Лена, но сумочку отложила.

— Считай, что муж. Сама не захотела расписываться, — не принял упрёка Михаил, — лето, видите ли, ей подавай. Так что дело в тебе, детка.

— Ты сам вон в свой компьютер полез, как только в дом вошли. И не называй меня деткой, мне это не нравится.

— Ну ладно, масик, чего ты злишься, мне просто кажется, что ты ищёшь причину от меня сбежать, — удручённо произнёс парень.

— Что за глупости приходят тебе в голову, — Лена подошла к Михаилу и провела ладошкой по его щеке. — Мы же решили в августе.

— А ты не сбежишь до августа? — как-то по-детски спросил парень, заискивающе глядя ей в лицо.

— Не сбегу, я же дала тебе слово. Но и ты обещай, что не будешь чинить мне препятствия касательно моей работы.

— Ладно, беги на свою работу, я пока в инете покопаюсь.

Лена сунула пропуск и ключи в кармашек сумки, подхватила пакет с подарками и, хлопнув дверью, исчезла. Миша вздохнул и вновь уткнулся в монитор.

Глава пятая

Тяжёлая ночь сменилась не менее тягостным утром и отозвалась головной болью. «Выпить, что ли, чаю?», — подумал Махоркин и полез в тумбочку. Где-то была мелисса, которую принесла Рязанцева от какой-то старушки, проходившей у них по делу. Он точно не помнил по какому, но зато помнил о том чудодейственном эффекте, которым якобы обладало растение. Лена с упоением рассказывала ему об этом средстве от всех болезней в течение получаса, заваривая мелиссу в небольшом фаянсовом чайничке. Махоркин, будучи по натуре скептиком, в чудодейственное средство не поверил, но Рязанцевой об этом не сказал, выпив чай просто из вежливости. Мелисса обладала приятным ароматом, но он любил натуральный вкус чая, причём крепко заваренного. Пакетик с мелиссой лежал где-то здесь на полке, он точно это помнил. Бумажный коричневый пакет всё время мешался, пришлось затолкать его подальше в тумбочку.

Махоркин пригнулся, чтобы засунуть руку поглубже, нащупал пакет и потянул к себе, задев по дороге кружку с надписью «Мой босс» — подарок Рязанцевой на Двадцать третье февраля. Чашка упала на бок, мгновение поколебалась, будто выбирая себе дальнейшую участь, и шлёпнулась на пол. На вид казавшаяся массивной ручка тут же отлетела от основания. Махоркин поднял кружку. Вот незадача. С одной стороны, кружка как бы и целая, пить из неё можно, но без ручки она выглядела убого, и Махоркин задумался. Выбрасывать не хотелось. «Ленка обидится», — придумал он себе оправдание и поставил чашку на тумбочку. Затем набросал в заварочник травы, которая тут же заполнила ароматом кабинет, и подошёл к окну.

Он заметил её сразу. Полы стильного тёмно-синего пальто развевались на ветру. Женщина одной рукой прикрывала воротником лицо, другой хватала полы, чтоб не путались в ногах. Она была так похожу на его рыжеволосую коллегу. Он постоянно думал о ней. И злился. Злился, что не мог выкинуть из головы. Рязанцева отсутствовала чуть больше недели, а он уже успел соскучиться так, что каждое его действие странным образом наводило на мысли о ней. Махоркин отвернулся от окна и потряс головой, прогоняя наваждение.

«Может быть, получится как-нибудь приклеить?», — размышлял он, вращая пальцами дужку ручки, когда дверь приоткрылась, и показалось улыбающееся, раскрасневшееся от ветра лицо Елены Рязанцевой.

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — Лена прошла в кабинет, отогнула завёрнутый на лицо воротник тёмно-синего пальто. — Как у нас дела?

Махоркин потерял дар речи.

— Что это у вас мелиссой пахнет? — девушка бегло перебирая пальцами, расстегнула пальто.

— Лена, вы ли это?

— А кто же ещё? Смотрю, стоило мне на недельку уехать, и вы обо мне совсем забыли.

— У вас же вроде две недели отпуска?

— Значит, не ждали. Понятно. — Лена сделала обиженно-рассерженное лицо.

— Нет, я хотел сказать, — Махоркин замялся, — вы изменились.

— «Я уверен, что в вашем сердце я потерян. Во мне любили вы слугу, тщеславие всегда любило господствовать над тем, что мило…», — нараспев продекламировала девушка фразу из Лопе де Вега.

— А почему не по-французски? — пришёл в себя Махоркин. — Вы разве не во Францию летали?

— Во Францию, да. Но только, знаете, я совсем ничего не понимала, что там мне говорили. И они меня, кажется, тоже. — Лена